Глава 2. Репликаторы смысла
Чтобы ответить на вопрос, к которому мы подошли в конце предыдущей главы, мне придётся ненадолго забежать вперёд — к устройству атома. Это не каприз композиции, а необходимость. Пока читатель не заметил, «как именно он думает», разговор о более простых основаниях мира почти неизбежно утонет в привычных образах и словах. Прежде чем обсуждать устройство реальности, нужно нащупать устройство собственного инструмента познания.
Собственно, ради этого и написана эта книга. Не для того, чтобы добавить ещё одну теорию к уже существующим, а для того, чтобы научиться смотреть. Мышление здесь — не тема на полях, а главный прибор, который мы держим в руках. И если этот прибор не настроен, то даже самая изящная идея будет искажена ещё до того, как дойдёт до понимания. Поэтому я заранее прошу прощения за то, что мне всё же придётся пользоваться привычными терминами микромира — атомами, светом, волнами, состояниями. Это не окончательные слова, а временные костыли. Ими мы воспользуемся, чтобы потом, возможно, отказаться от них.
Начнём с допущения, которое большинству покажется почти самоочевидным: мир состоит из мельчайших «кирпичиков». Как бы мы их ни называли и как бы ни понимали их внутреннюю природу, именно эти элементарные структуры взаимодействуют со светом. Они поглощают его, отражают, преломляют. Благодаря этому вообще возможен видимый мир.
Здесь полезно сделать паузу и заметить странную вещь. Отдельный атом, как нас учат, почти целиком пуст. Он не похож на шарик вещества в детском смысле слова и уж тем более не напоминает миниатюрный камешек. И всё же именно из этих почти пустых сущностей складываются столы, яблоки, стены, кожа, облака и кости. Более того, именно атомы решают, что именно мы увидим: красный цвет яблока, зелень листа, матовость камня, блеск стекла.
Если говорить совсем грубо, атом можно представить как крохотное устройство, принимающее внешний сигнал и отвечающее на него по определённым правилам. На него падает электромагнитная волна — и в зависимости от собственного состояния он «выбирает»: отразить, поглотить или пропустить. Зелёное яблоко отражает свет определённого диапазона, красное — другого, и в этот момент рождается простейший информационный акт. Мир не просто существует — он «различает».
Это различение и есть первый шаг к информации.
В формальном смысле информация связана с устранением неопределённости. Пока монета вращается в воздухе, мы не знаем, выпадет орёл или решка. Пока кубик катится по столу, неизвестно, какой гранью он остановится. Но в момент остановки неопределенность исчезает. Из множества возможностей остаётся одна. Возникает определённость — а значит, и информация.
Если следовать этой логике, то система, находящаяся в полной неопределённости, не несёт для нас информации в привычном смысле. Информация возникает не в хаосе возможностей как таковом, а в их выборе, или выбор рождается при помощи информации, здесь причина и следствие зависят от контекста. Мир как будто постоянно производит акты фиксации: это — так, а не иначе; здесь — этот цвет, а не другой; сейчас — это состояние, а не соседнее. Иными словами, информация появилась задолго до жизни. Живые организмы не изобрели её, они лишь научились использовать её с невероятной изощрённостью.
Можно сказать и смелее: уже на уровне атома материя ведёт себя так, будто умеет сохранять след взаимодействия. Атом принял сигнал — и ответил определённым образом. Это ещё не память в человеческом смысле слова, не сознание и не смысл. Но это уже «структура выбора». А там, где возможен выбор состояний, неизбежно возникает и прообраз вычисления.
Если воспользоваться современной метафорой, атом — это первая вычислительная машина природы. Не компьютер в пластиковом корпусе, разумеется, а нечто гораздо более фундаментальное: минимальная система, в которой входной сигнал может породить дискретный результат. На этот взгляд можно возразить, что я переношу язык вычислений туда, где его быть не должно. Но, возможно, как раз наоборот: это мы перенесли язык техники из природы, а не природу — в технику. Машина Тьюринга, в конечном счёте, не столько инженерная конструкция, сколько догадка о том, как вообще может быть устроено различение состояний.
С усложнением материи это свойство не исчезает, а начинает проявляться всё богаче. Мы встречаем его в кристаллах, где структура повторяет сама себя; в минералах, где форма будто настойчиво воспроизводит уже найденный однажды рисунок; в процессах роста, накопления, ветвления. Природа на удивление неравнодушна к повторению. Она словно стремится не просто создать форму, но и удержать её, а затем — воспроизвести.
Это особенно заметно, если смотреть на мир не как на набор вещей, а как на цепь самосохраняющихся паттернов.
Потребовались миллиарды лет, чтобы один из таких паттернов выделился в особую молекулу — репликатор, способный копировать сам себя с высокой устойчивостью. Мы называем его ДНК и привыкли думать о нём как о биологическом коде организма. Но если посмотреть шире, ДНК — не просто инструкция по сборке тела. Это древний и поразительно успешный механизм сохранения и переноса информации во времени.
Живёт ли на Земле человек? Безусловно. Но в более холодном, почти безличном смысле на Земле живёт прежде всего ДНК. Тело лишь носитель, временная упаковка, средство доставки. Именно генетическая информация копируется из поколения в поколение, а не наши планы, вкусы, моральные сомнения и представления о себе. Репликатор не сентиментален. Если для собственного распространения ему выгодны агрессия, риск, жажда спаривания или безрассудство, он с готовностью воспользуется и ими. Мы слишком часто говорим о природе так, будто она заботлива; между тем её главная добродетель — не милосердие, а устойчивость копирования.
На определённом этапе на сцене появился второй тип репликатора.
Когда человек научился говорить, а затем передавать сложные конструкции от одного сознания к другому, началась новая эра. Идеи, верования, правила, мелодии, лозунги, мифы, мораль, мода, грамматика, ритуалы — всё это оказалось способно к воспроизводству. Только теперь носителем была уже не клетка, а психика и общество. Такой репликатор давно получил название «мем» — и я использую это слово в его исходном, научном смысле, а не в значении интернет-шутки.
Мем — это готовый к передаче информационный образец, способный закрепляться в носителе и распространяться дальше. На уровне атома таким образцом может быть грубо понятая «реакция на сигнал»; на уровне бактерии — простая программа поведения, вроде движения к свету; на уровне человека — правило языка, политическая идея, религиозный догмат, музыкальный мотив или школьная фраза: «Жи и Ши пиши с буквой И».
В этом месте особенно интересно понаблюдать за собой. Почему грамотного человека буквально коробит, когда он слышит грубую речевую ошибку? Почему неверная форма слова вызывает почти физическое раздражение? Не потому ли, что внутри него уже укоренён мем, который стремится не только сохраниться, но и немедленно восстановить нарушенный порядок? Там, где мы привыкли видеть «эстетическое чувство языка», вполне может работать сухой механизм репликации.
У мема есть ещё одно важное свойство: он обладает размером. Не в сантиметрах, конечно, а в количестве информации. Одни мемы крошечны и помещаются в короткую фразу, жест или мелодический оборот. Другие требуют для усвоения целой системы образования, множества книг, десятков лет подготовки. Чем сложнее мем, тем больше ресурсов нужно для его переноса и тем меньше число носителей, способных принять его без искажений.
Это обстоятельство многое объясняет в устройстве культуры. Простые, яркие, короткие мемы распространяются быстрее. Сложные, громоздкие и внутренне связные — медленнее. Отсюда и вечная асимметрия между лозунгом и трактатом, между шуткой и системой, между кричалкой и доказательством. Короткая формула заражает мгновенно; длинная мысль требует дисциплины, памяти, внутренней тишины. По этой причине цивилизация всегда живёт в напряжении между глубиной и скоростью.
Информация, впрочем, не существует сама по себе. Поток данных становится информацией только тогда, когда есть носитель, способный его принять и распознать. Следователь «обнаруживает» преступление не потому, что оно объективно кричит о себе в мире, а потому, что умеет считывать следы как значимые сигналы. Там, где нет воспринимающей структуры, данные остаются шумом. Мир не только посылает сигналы; он требует устройства, способного назвать их событием.
В этом смысле мем можно представить как нить времени, закреплённую в последовательности состояний. Он проходит через головы, книги, голоса, жесты, экраны, и каждый раз пытается не просто сохраниться, а занять ещё один носитель. Чем больше в нём внутренних связей, тем он богаче — но и тем труднее его копировать без потерь. Здесь возникает почти термодинамическая проблема культуры: по мере накопления и усложнения содержания возрастает и информационная энтропия. Система переполняется, уплотняется, начинает шуметь.
Мы уже видим это на примере интернета. Ещё десять-пятнадцать лет назад сеть казалась почти библиотекой: пусть неидеальной, но всё же местом, где можно найти полезный рецепт, внятную инструкцию, разумный совет. Теперь же ответов столько, что их избыток часто уничтожает ценность самих ответов. На любой вопрос без труда находится не один, а несколько взаимоисключающих вариантов. И это не случайный сбой, а естественное следствие перепроизводства мемов. Чем проще стало публиковать, тем выше шум и тем труднее отличить устойчивое знание от беспорядочной саморепликации.
Но вернёмся к мышлению. Если отбросить романтические представления о «свободе духа», его работа выглядит удивительно механистично. Мы непрерывно сравниваем входящие состояния с уже записанными в памяти. Если найдено совпадение, информация принимается. Если нет — отвергается, искажается или переупаковывается в знакомую форму. Это не означает, что человек лишён творчества; это означает, что творит он не из пустоты, а из комбинаций уже имеющегося материала.
Поэтому так называемое «критическое мышление» часто оказывается не тем, чем его любят считать. В значительной степени это не особая независимая способность, а поле борьбы между двумя репликаторами — биологическим и культурным. Один тянет нас к стратегиям выживания, размножения, безопасности, принадлежности. Другой — к правилам, идеям, нормам, теориям, идентичностям, символическим структурам.
Представим простую сцену. Родители говорят ребёнку: «Подготовься к школе, это важно для твоего будущего». Но ребёнок уходит на вечеринку. Что произошло? С точки зрения обыденной морали — непослушание. С точки зрения репликаторов — столкновение двух стратегий. Родительская рекомендация выражает интерес второго репликатора: мем об образовании, успехе, правильной жизненной траектории. Желание ребёнка быть принятым группой, получить удовольствие, пережить близость и возбуждение — работа первого, более древнего репликатора. Позже, став взрослым, этот же ребёнок, вероятно, начнёт повторять слова родителей. А спустя ещё годы может и вовсе потерять живой интерес к размножению, но обрести яростную верность убеждениям, воспоминаниям, идеологическим формулам. Тогда второй репликатор начнёт говорить его голосом почти без остатка.
У мемов есть и физическое ограничение, которое редко замечают. Мы не можем удерживать в голове слишком длинные конструкции как единое целое. Песня в уме обычно проигрывается не вся, а куплетом или припевом. Воспоминание о любимом человеке возникает как несколько вспышек-кадров, а не как непрерывный фильм. Наша внутренняя сцена невелика. Поэтому короткие мемы почти всегда имеют преимущество перед длинными. Они легче укладываются в оперативную память сознания, легче повторяются и легче заражают.
Отсюда и раздражение, которое многие испытывают, сталкиваясь с людьми, мыслящими заголовками, клише и лозунгами. Нам кажется, что мы возмущены примитивностью. Но, возможно, дело ещё и в другом: мы интуитивно чувствуем конкурентное преимущество короткой формы. Сложная мысль требует усилия, а лозунг — только рта. Репликатор внутри нас понимает это быстрее, чем наше самолюбие.
Если смотреть на эволюцию ретроспективно, она во многом и правда напоминает рост ёмкости мема. Атом хранит минимум различия. Простейшая клетка — уже сложную программу поведения. ДНК — колоссальный архив. Большие культурные системы — философии, религии, научные теории — требуют для переноса библиотеки, институты, школы, поколения специалистов. Чтобы построить современный ускоритель частиц, нужны сотни инженеров и исследователей, потому что ни один отдельный человек не способен вместить всю полноту задействованного знания.
Но здесь возникает парадокс. По мере роста сложности второй репликатор — культурный — выигрывает в тонкости, но проигрывает в скорости и простоте распространения. И тогда первый репликатор время от времени берёт реванш. Общество вдруг снова начинает предпочитать не сложную мысль, а короткий импульс, не длинное знание, а мгновенную реакцию, не учёного, а человека, умеющего в нескольких словах произвести заразительный эффект. Это не случайная деградация, а маятник репликации.
В результате наиболее приспособленным оказывается не обязательно самый знающий, а тот, кто умеет быстро оперировать короткими информационными блоками. Если чего-то не хватает, он просто обращается к внешней памяти — к сети. Но там его ждёт уже не чистое знание, а осевший культурный шум. Поэтому сегодня всё меньше ценится «знать» и всё больше — «собирать цепочку» из доступных фрагментов. Вопрос лишь в том, не рвётся ли эта цепочка.
Когда она рвётся, возникает когнитивный диссонанс. Но пусть читатель не думает, будто это непременно переживается как резкая внутренняя тревога. Очень часто второй репликатор защищает себя тоньше. Он не сообщает нам: «У тебя противоречие». Он просто незаметно перестраивает картину мира так, чтобы противоречие исчезло. Реальность, с которой мы живём, в значительной степени существует внутри нашего восприятия; а значит, её можно слегка подправить, не спрашивая у нас разрешения.
Психологи давно наблюдали это в экспериментах. Людям предлагали выполнять скучную и бессмысленную работу, а затем просили рассказать другим участникам, будто занятие было интересным. Одним за ложь платили мало, другим много. Те, кто получал крупное вознаграждение, без труда признавали, что солгали ради денег. Но те, кому платили совсем немного, зачастую начинали искренне убеждать и себя, и других, что работа действительно была увлекательной. Мозг не находил достаточного внешнего оправдания для лжи — и потому менял внутреннюю версию событий. Не поведение подстраивалось под истину, а истина — под поведение.
Теперь посмотрим через эту оптику на фразу, которую нередко повторяют, говоря о квантовом мире: «мы не можем понять, как устроен атом, потому что в нашей реальности нет для него аналогий». На первый взгляд это звучит скромно и даже честно. Но если вдуматься, формулировка тревожная. Если атом — часть нашей реальности, то у него должны быть хотя бы структурные аналогии в ней. Если же аналогий нет вовсе, тогда мы либо имеем дело не с «объектом нашей реальности» в обычном смысле, либо используем не тот способ понимания.
Здесь и возникает диссонанс. Нам предлагают одновременно принять, что атом реален, что он исследуем, что он определяет свойства вещества — и что при этом он принципиально лишён связей с нашим опытом. Возможно, так и есть. Но возможно и другое: вокруг атома уже давно вырос плотный культурный мем, который защищает не столько объект исследования, сколько привычный способ говорить о нём.
Разумеется, внимательный читатель заметит, что и я сам сейчас строю собственный мем. От этого не уйти: любая последовательная мысль стремится оформиться, закрепиться, стать переносимой. Разница, на которую я надеюсь, не в отсутствии мема, а в способе обращения с ним. Я не прошу запомнить мою схему как догму. Напротив, я предлагаю временно отказаться от чистого накопления и заняться комбинаторикой родительских уже известных нам смыслов.
На мой взгляд, глупость — это не наличие «неправильных» идей. Глупость — это неспособность выстроить связную цепь из правильных элементов. Ум не обязательно порождает новое; иногда он всего лишь умеет собрать имеющееся так, чтобы вдруг проступил иной рисунок. Именно этим мы и займёмся дальше: попробуем не заучить новую картину мира, а собрать её собственными руками — из того, что всегда было у нас перед глазами.
|
